ШЕПОТЫ И КРИКИ (1972)
VISKNINGAR OCH ROP

Что происходит в семье, когда тяжелобольной человек умирает от рака? Как родственники способны помочь ему или как им самим надо помогать? А, может быть, помощь в данном случае взаимная..?

В родовом поместье живут три женщины не первой молодости. Одна в муках умирает от рака, другая - так несчастлива в браке, что занимается самоудовлетворением, третьей безразлично все и все...

Действие фильма разворачивается на рубеже XIX-XX веков в Швеции. В роскошное семейное поместье возвращаются сестры: Карин (Ингрид Тулин) и Мария (Лив Ульман), - ждать скорой кончины третьей сестры - Агнес (Харриет Андерссон). Долгие годы она жила одна со своей преданной служанкой Анной (Кари Сюльван). С приездом сестер ничего не меняется, - когда-то в детстве они были очень близки, но за прошедшие годы теплота и близость где-то затерялись, и вместо заботы и искреннего участия, Агнес оказывается посреди водоворота подавленных воспоминаний и эмоций, незабытых обид, тайн и эротических перверсий. В конце концов, рядом с несчастной женщиной оказывается только верная Анна...

Изнеженная Мария, ожесточенная Карин, умирающая Агнес, - три сестры, обитательницы загородного дома, в котором прошло их счастливое детство. С годами все изменилось. Теперь, в ожидании неизбежного, они пытаются превозмочь взаимное отчуждение, боль и ужас. Смерть Агнес лишь обостряет антагонизм сестер. В ночь накануне погребения мертвая Агнес вдруг обращается к ним с мольбой о сострадании и помощи...

КАННСКИЙ КФ, 1973
Победитель: Гран-при за лучшее техническое воплощение (Ингмар Бергман).
ОСКАР, 1974
Победитель: Лучшая работа оператора (Свен Нюквист).
Номинации: Лучший фильм, Лучший режиссер (Ингмар Бергман), Лучший адаптированный сценарий по мотивам ранее не опубликованного материала или документальных фактов (Ингмар Бергман), Лучшие костюмы (Марик Вос-Лунд).
БРИТАНСКАЯ АКАДЕМИЯ КИНО И ТВ, 1974
Номинации: Лучшая женская роль (Ингрид Тулин), Лучшая работа оператора (Свен Нюквист).
ЗОЛОТОЙ ГЛОБУС, 1973
Номинация: Лучший иностранный фильм (Швеция).
ДАВИД ДИ ДОНАТЕЛЛО, 1974
Победитель: Лучший зарубежный режиссер (Ингмар Бергман), Специальный приз (Харриет Андерссон, Ингрид Тулин, Кари Сюльван, Лив Ульман).
ЗОЛОТОЙ ЖУК, 1973
Победитель: Лучший фильм, Лучшая актриса (Харриет Андерссон).
ИТАЛЬЯНСКИЙ СИНДИКАТ КИНОЖУРНАЛИСТОВ, 1974
Победитель: Лучший зарубежный режиссер (Ингмар Бергман).
БОДИЛ, 1974
Победитель: Лучший европейский фильм (Ингмар Бергман).
ЮССИ, 1975
Победитель: Лучший зарубежный режиссер (Ингмар Бергман).
НАЦИОНАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО КИНОКРИТИКОВ США, 1973
Победитель: Лучший сценарий (Ингмар Бергман), Лучшая работа оператора (Свен Нюквист).
Номинации: Лучший фильм (3-е место), Лучший режиссер (Ингмар Бергман) (2-е место), Лучшая актриса второго плана (Харриет Андерссон) (5-е место).
НАЦИОНАЛЬНЫЙ СОВЕТ КИНОКРИТИКОВ США, 1973
Победитель: Лучший фильм на иностранном языке (Швеция), Лучший режиссер (Ингмар Бергман), Топ иностранных фильмов.
ВСЕГО 22 НАГРАДЫ И 12 НОМИНАЦИЙ.

Самая совершенная картина Ингмара Бергмана (1918-2007 https://sv.wikipedia.org/wiki/Ingmar_Bergman) о природе отчаяния, близости смерти и прикосновении любви. Фильм, который чаще других рассматривают в качестве квинтэссенции бергмановского стиля.
Это первый опыт Бергмана в цветном кино.
Съемочный период: 9 сентября - 30 октября 1971.
Бюджет: $400,000.
Место съемок: поместье Таксинге-Несбю https://sv.wikipedia.org/wiki/Taxinge-N%C3%A4sby_slott (лен Седерманланд, Швеция).
Бергман о красном цвете в картине: "'Шепоты и крики' - это исследование души; мне самому душа всегда представлялась влажной мембраной различных оттенков красного цвета".
Кадры фильма - https://www.blu-ray.com/Cries-and-Whispers/170283/#Screenshots.
Платье героини Ингрид Тулин (1926-2004 https://sv.wikipedia.org/wiki/Ingrid_Thulin) - https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Viskningar_och_rop_kl%C3%A4nning.jpg.
В картине звучат музыкальные произведения Иоганна Себастьяна Баха и Фредерика Шопена.
В «Шепотах и криках» есть отсылки к фильму Стэнли Кубрика «2001: Космическая одиссея» (1968 ).
Ингмар Бергман снимал «Шепоты и крики» на свои деньги, и поначалу ему не удалось найти компанию-дистрибьютор для проката картины в США. На помощь пришел известный «ремесленник» Роджер Корман (1926-2024 https://en.wikipedia.org/wiki/Roger_Corman) и его кинокомпания «New World Pictures» (1970-1997 https://en.wikipedia.org/wiki/New_World_Pictures), занимавшаяся исключительно фильмами категории «B». Корман купил права на демонстрацию картины за $75,000, а прокат ему принес более $2,000,000.
Премьера: 21 декабря 1972 (Нью-Йорк, США), 5 марта 1973 (Швеция).
Англоязычные названия: «Cries & Whispers», «Cries and Whispers».
Слоганы: «A haunting and shattering film experience»; «Four women dressed in white in a mansion painted red... haunted by whispers and cries».
Мишель Дюран (1900-1994 https://fr.wikipedia.org/wiki/Michel_Duran) о фильме: "Это невозможно пересказать, следовательно, это - чистый кинематограф".
Обзор изданий картины: https://www.blu-ray.com/Cries-and-Whispers/170283/#Releases, http://www.dvdbeaver.com/film5/blu-ray_reviews_66/cries_and_whsipers_blu-ray.htm.
О фильме на Allmovie - http://www.allmovie.com/movie/v11508
«Шепоты и крики» в Шведской базе данных фильмов - http://www.svenskfilmdatabas.se/sv/item/?type=film&itemid=4905.
О картине на сайте Criterion Collection - https://www.criterion.com/films/237-cries-and-whispers.
«Шепоты и крики» входит в престижные списки: «1000 лучших фильмов» по версии кинокритиков The New York Times (187-е место; рецензия - https://www.nytimes.com/1972/12/22/archives/bergmans-new-cries-and-whispers.html); «The 1001 Movies You Must See Before You Die» (543-е место из 1001); «Лучшие фильмы» по версии сайта They Shoot Pictures; «Лучшие фильмы» по мнению кинокритика Роджера Эберта (рецензии: 1973 - https://www.rogerebert.com/reviews/cries-and-whispers-1973, 2002 - https://www.rogerebert.com/reviews/great-movie-cries-and-whispers-1972); «Любимые фильмы Стэнли Кубрика»; «Рекомендации ВГИКа».
На Rotten Tomatoes у фильма рейтинг 91% на основе 35 рецензий (http://www.rottentomatoes.com/m/cries_and_whispers/).
Рецензии: https://www.mrqe.com/movie_reviews/viskningar-och-rop-m100060982, https://www.imdb.com/title/tt0069467/externalreviews.
«Шепоты и крики» спародирован в «Интерьерах» (1978 https://www.imdb.com/title/tt0077742/) Вуди Аллена.
Даниил Смолев. «Путеводитель по фильмам Бергмана, нигилиста и проказника» - https://www.kinopoisk.ru/media/article/3221177/.
«15 цитат Ингмара Бергмана» - https://www.kino-teatr.ru/blog/y2015/7-14/679/.

ИЗ КНИГИ И. БЕРГМАНА «КАРТИНЫ» (1990). «Шепоты и крики». Первый кадр возвращался постоянно: красная комната и женщины в белых одеждах. Случается, в мозгу настойчиво, вновь и вновь, появляются какие-то видения, а я не знаю, чего они от меня хотят. Потом они пропадают и появляются вновь точно такие же, как и раньше. Четыре одетые в белое женщины в красной комнате. Они двигались, перешептывались, вели себя в крайней степени таинственно. Я как раз в то время был занят другим, но поскольку они являлись ко мне с таким упорством, понял, что они чего-то от меня хотят. Это упоминается и в предисловии к опубликованному сценарию "Шепотов и криков". Описываемая сцена преследовала меня целый год. Сначала я, естественно, не знал, как зовут этих женщин и почему они двигались в сером утреннем свете в комнате с красными обоями. Раз за разом я отбрасывал это видение, отказываясь положить его в основу фильма (или чего-то еще). Но видение упорствовало, и я нехотя его растолковал: три женщины ждут смерти четвертой. Они дежурят по очереди. В начале рабочего дневника речь идет в основном о "Прикосновении". Первая запись от 5 июля 1970 года: Сценарий завершен при внутреннем сопротивлении. Назван "Прикосновение". А вообще-то может называться как угодно. Теперь я устраиваю себе передышку до 3 августа, когда мы всерьез приступим к подготовительной работе. Состояние угнетенное, на душе муторно, и я бы охотно отказался от постановки этого фильма. "Прикосновение" должно было принести его автору много денег. Я, пожалуй, обычно чаще противоборствовал искушениям, чем поддавался им. Но несколько раз поддавался основательно и всегда бывал за это наказан. "Прикосновение" задумывалось как двуязычный, англо-шведский фильм. Существовала оригинальная копия, которой, по всей видимости, больше нет. Там англоязычные персонажи говорили по-английски, а шведы по-шведски. Мне кажется, что этот вариант более терпимый, чем сделанная по желанию американцев целиком англоязычная версия. В основе истории, которую я, таким образом, профукал, лежит очень личный для меня сюжет: тайная жизнь влюбленного постепенно становится единственно реальной, а реальная жизнь - ирреальной. Биби Андерссон инстинктивно почувствовала, что роль ей не подходит. Я уговорил ее, ибо считал, что в нашем трудном заграничном предприятии мне нужен верный друг. Кроме того, Биби хорошо говорит по-английски. Беременность Биби Андерссон, обнаружившаяся уже после того, как она согласилась на роль, тоже внесла сильное замешательство в нашу с виду деловую и методичную работу. В этой гнетущей атмосфере и прорвалась наружу "Шепоты и крики". Одновременно меня, занимала новая увлекательная идея - неподвижная камера. Я собирался установить камеру в определенном месте комнаты таким образом, чтобы ограничить возможности ее перемещения - шаг вперед, шаг назад и только. Движения персонажей соотносятся с объективом: Камера лишь регистрирует - хладнокровно, безучастно. За этим крылось обретенное с годами убеждение, что чем неистовее происходящее, тем меньше должно быть участие камеры. Ей надлежит оставаться объективной даже в том случае, когда события взрываются эмоциональными кульминациями. Мы со Свеном Нюквистом много размышляли, как, собственно, полагается вести себя такой камере. И пришли к разным выводам. Но все оказалось настолько сложно, что, в конце концов, сдались. В "Шепотах и криках" от этого осталось очень немного. Когда выясняется, что задуманное тобою ведет к громадным техническим сложностям, которые начинают мешать конечному результату и становятся препятствием вместо того, чтобы усилить суггестивное воздействие, - от этого следует отказаться.
РАБОЧИЙ ДНЕВНИК: 10 июля: Как хорошо быть свободным: спишь, позволяешь желанию идти рука об руку с нежеланием, и тебе безразлично, что с тобой случится. Собираюсь проржаветь насквозь. Только несколько замечаний по поводу того, к чему я пришел в отношении "Шепотов и криков". (Название вообще-то взято у одного музыкального критика, который, рецензируя квартет Моцарта, писал, что "он словно шепоты и крики".). Я возьму Лив и Ингрид [Тулин], и еще мне хотелось бы, чтобы участвовала Харриет [Андерссон], потому что она относится к такого рода загадочным женщинам. И еще бы хотелось взять Миа Фэрроу, поглядим, удастся ли? Пожалуй, удастся, почему бы могло не удаться? И еще, какую тяжеловесную изнемогающую женственность, может, Гуннель [Линдблум]?
26 июля: Агнес (hommage a Strindberg) - это глаза, которые смотрят, и сознание, которое регистрирует. Легковесно, но сойдет. (Имеется в виду, что выбор имени героини Бергмана - своего рода дань уважения Стриндбергу и героине его пьесы "Игра снов"). Вот сидит в уборной Амалия, тетя Амалия, ест бутерброд с паштетом и произносит подробный монолог о своем пищеварении, кишках и стуле. Она всегда требует оставлять дверь открытой. В комнате, в глубине дома (и мы время от времени слышим ее крики), находится Беата, огромная и толстая, всегда голая, похотливая, беснующаяся, ей не разрешается выходить. Время остановилось в этом доме, в этих комнатах (и все-таки это бабушкина квартира). Думаю, объяснять ничего не будем. Гость прибыл на место, этого достаточно. Может, пусть Агнес встретит сестра - бледное маленькое создание, всеведущая, всезнающая? Кто-то, кто будет сопровождать Агнес и к кому она привяжется. Но та говорит путано, не объясняя того, что хочет узнать Агнес. Она в очках, у нее немного суховатый смех, маскирующий большую нежность и доброжелательность, и еще у нее есть какой-нибудь незначительный дефект - например, ей трудно глотать или что-нибудь в этом роде. Ни в коем случае нельзя, чтобы Агнес по академически знакомилась сначала с одной, потом с другой, потом с третьей, это скучно. Чем дальше она проникает в глубины этого дома, тем больший контакт обретает сама с собой. Она стоит в сумрачных красных комнатах, которые я опишу очень подробно, и ее, разумеется, переполняет удивление, нет, она вовсе не удивлена - все представляется совершенно естественным.
15 августа: Это должна быть тема с вариациями. Так, например, первая вариация - об "этом клубке лжи". Каждая из женщин будет, пожалуй, представлять какую-нибудь одну вариацию, и первая обыгрывает мотив "этот клубок лжи" 20 минут подряд. Таким образом, слова, в конце концов, потеряют смысл, а в поведении появятся сильные, алогичные, неподдающиеся объяснению сдвиги. Можно убрать все комментарии, все ненужные вспомогательные штрихи и подпорки. "Этот клубок лжи", первая вариация.
21 августа: Все - красное. От американского парня, ответственного за рекламу "Прикосновения", я получил своеобразный привесок - толстую книгу об американской художнице по имени Леонор Фини, и среди ее женских этюдов есть и Агнес фон Крузенштерна (шведская писательница (1894-1940), и кое-что от моих представлений о "Шепотах и криках". Удивительно. Хотя в целом, как мне кажется, ее живопись служит по большей части надушенным, предостерегающим примером. Все мои фильмы могли быть черно-белыми, кроме "Шепотов и криков". В сценарии написано, что я задумывал красный цвет как выражение сути души. Ребенком я представлял себе душу в виде дымчато-синего, похожего на тень дракона, некоего громадного парящего крылатого существа - наполовину птицы, наполовину рыбы. Но внутри дракон был сплошь красный. Проходит полгода, прежде чем я вновь принимаюсь за "Шепоты и крики".
21 марта 1971: Перечитал все написанное мной о "Шепотах и криках". Кое-какие моменты стали отчетливее, но в основном концепция не изменилась. Во всяком случае, тема влечет меня, как и прежде. Сцены должны перетекать одна в другую совершенно естественно. Объективно происходит следующее: день клонится к вечеру, тишина. Камера скользит из комнаты в комнату. Вдалеке вырисовывается фигура. Это София, она передвигается с большим трудом. Зовет Анну. Дверь в спальню. Софию укладывают в постель отдохнуть. Она боится ложиться. Боится всего, что ее окружает. София боится, но при этом демонстрирует душераздирающий бунт против смерти. Она обладает огромным запасом душевных сил. Она сильнее всех. Кристина - вдова, она прошла через тяжелое супружество. Так ли? Почему? Представляет ли это интерес? Похоже, я сбился с пути. На кон поставлены более важные вещи. Лучше выясни, почему этот фильм тебе столь необходим. Краткие впечатления: Мария и Кристина, заплаканные, сидят друг против друга, у обеих на лицах выражение отчаяния и глубочайшей нежности. Они держатся за руки, ласково гладят лица друг друга. Лена вечером входит к умирающей, обихаживает ее, потом ложится рядом и дает ей грудь. Кристина: "Все это сплошной клубок лжи". Ей предстоит идти в спальню к законному супругу. Тогда она разбивает бокал и сует его себе в промежность - дабы ранить и пораниться. Мария поглощена собой, своей красотой, беспримерным совершенством собственного тела, проводит долгие часы перед зеркалом. Ее легкое покашливание. Ее застенчивая вежливость. Ее близорукость и мягкость. Фильм-утешение. Фильм для утешения. Если бы я все же сумел приблизиться к чему-то подобному, это принесло бы великое чувство освобождения. Иначе нет никакого смысла делать эту картину.
30 марта: А что если сделать так: Агнес лежит при смерти, и сестры приезжают ее навестить. А Лена - единственная, кто о ней заботится, ухаживает за ней. Прозорливость Агнес, страх смерти - ее готовность и смирение - ее хрупкость и сила. Я писал "Шепоты и крики" с конца марта до начала июня на Форе практически в полном одиночестве. В это самое время разыгрывалась драма высвобождения Ингрид фон Русен из своего восемнадцатилетнего брака. [Ингрид в то время - жена графа Яна Карла фон Русена, имевшей в браке 4-х детей. В 1971 она стала женой Бергмана. Умерла 20 мая 1995. Ее смерть стала величайшей утратой для режиссера]. В сентябре начались съемки. В ноябре, по окончании съемок, мы с Ингрид поженились.
20 апреля: Нельзя давать рассказам Ингрид о какой-нибудь новой фазе нашей драмы сбить меня с ног. Я обязан удержать в целости сценарий и свои мысли. Я должен, черт подери, принимать в расчет, что все время будет что-то происходить. И, тем не менее, надо продолжать работать. Дни долгие, огромные, светлые. Они материальны, как коровы, как какие-то гигантские животные. АГНЕС умирающая. МАРИЯ самая красивая. КАРИН самая сильная. АННА прислуживающая. Не сентиментальничать со Смертью. Показать ее выпукло, разоблачить во всей неприглядности, позволить ей обрести явственный голос и могущество. Итак, теперь сам ШАГ. Агнес умирает уже в начале драмы. Тем не менее, она не мертва. Лежа в постели у себя в комнате, она зовет остальных, а по щекам ее струятся слезы. Обнимите меня, согрейте меня. Побудьте со мной. Не оставляйте меня. Одна только Анна отзывается на ее крик, одаривает ее своей нежностью, пытается согреть ее собственным телом. Сестры же стоят не шевелясь, спиной к сочащемуся в окна рассвету, в ужасе слушая жалобы покойницы. Но вот там, за дверью, наступила тишина. Женщины смотрят друг на друга, их лица в тусклом свете едва различимы. Я сейчас заплачу. Нет, ты не должна плакать. Мария, вытянув руку, поворачивается к зеркалу, рука - словно чужая. И Мария кричит: "Рука стала чужой, я ее больше не чувствую". Карин - брошенная. Она чувствует себя глубоко оскорбленной, к тому же у нее что-то не в порядке между ногами, лоно и грудь точно скованы параличом. Внезапная тоска. Мария немного загадочна. Иногда я вроде бы ее вижу, но она то и дело ускользает. Агнес всегда была одинока, поскольку все время болела. Но в ней - нет горечи, цинизма, точки - нет. Здесь, в одиночестве, у меня появляется странное ощущение - словно бы во мне чересчур много человеческого вещества. Оно лезет через край, как зубная паста из поврежденного тюбика, не желая оставаться в телесной оболочке. Поразительное восприятие веса и массы. Быть может, это вспучивается, вылезает из телесной оболочки масса души.
22 апреля: Мне представляется, что фильм - или что это там еще - состоит вот из такого стихотворения: Человек умирает, застревая, как в кошмарном сне, на полдороге, и молит о нежности, пощаде, освобождении, черт знает о чем. Мысли и поступки двух других соотносятся с покойной - умершей, но не мертвой. А третья спасает ее, укачивая; успокаивая, провожает в последний путь. Мне кажется, это - стихотворение, или выдумка, или назовите это как хотите. Оно обязывает к строгости, к тому, чтобы его слушали. Оно требует, чтобы я не облегчал себе жизни, но и не корчился от судорог.
23 апреля: Сегодня, во время прогулки, у этих женщин прорезался голос, и они недвусмысленно заявили, что хотят говорить. Желают, чтобы им предоставили возможность объясниться, утверждают, что добиться того, к чему мы стремимся, без слов нельзя. Вижу сцену - сестры бережно выводят свою больную сестричку в парк полюбоваться осенью, навестить старые качели, на которых они вместе качались в детстве. Вижу сцену - две сестры обедают, умиротворенно, с достоинством, одетые в черное. А молчаливая Анна им прислуживает. Вижу сцену - сестры в отчаянии стискивают в ладонях лица друг друга, держатся за руки, но говорить не могут.
26 апреля: В сущности, мне следовало бы посвятить фильм Агне фон Крузенштерне. Думаю, самые поразительные и очевидные импульсы возникли у меня при перечитывании ее романов.
28 апреля: Немножко начинает раскрываться? Или по-прежнему стоит, отвернувшись, не желая говорить со мной? (Подумай, Бергман, о том, что тебе предстоит работать с четырьмя женщинами, сознающими, о чем идет речь! И сумевшими воплотить все!)
30 апреля: Может, все-таки попробовать написать одну-две строчки, несмотря на головную боль, полное спокойствие и легкое чувство тоски и разочарования? Но утренняя прогулка была полезной. "Прикосновение" теперь меня больше не волнует. Наводит жуткую скуку. Иногда у меня возникает соблазн сделать картину в виде одного цельного куска без пауз или "эпизодов" - если бы мне удалось этого добиться. Все ненужное - ошибочно. Единственное, что нужно, - вот это единое и незыблемое. Пролог с четырьмя женщинами в белом в красной комнате. Смерть Агнес с необходимой прорисовкой деталей. Агнес не мертва. Что происходит, когда Агнес не умирает, а просит о помощи. Женственность Анны. Две женщины перед дверью. Жалобы Агнес затихают. Изменившиеся конечности. Эпилог: по комнате движутся четыре женщины, сейчас они в черном. Покойная Агнес стоит посреди комнаты, закрывая лицо руками. (Да, это, во всяком случае, решено и подписано. Я не могу отринуть видение, столь долго и упорно меня преследовавшее. Оно не может ошибаться. Хотя мой разум, или как там этот скучный аппарат называется, говорит мне, чтобы я послал все к чертовой бабушке.) Так-то вот.
12 мая: Писать сценарии как длинное, нежное послание актерам и техперсоналу - по-моему, это здорово. Все время комментировать то, что видишь, то, что происходит. Откинуть словесную шелуху. Непрерывно поддерживать контакт с теми, кто будет делать фильм.
23 мая: Похоже, я схожу с ума. С конкретного мимолетного сна я съехал на какое-то скучное психологизированное описание без пауз и напряженности. Это недопустимо и в то же время в определенной степени объясняет мое отвращение и чувство тщетности.
26 мая: Визит доктора, грузного, бледного, любезного, холодного господина. Он лечит маленькую дочку Анны. Дочь Марии сладко спит в разукрашенной детской. Соблазнение. Доктор и Мария перед зеркалом, кстати, он все время называет ее Мари. Законный супруг грозится застрелиться. Ему все известно про ее измены и т.д. и т.п. К слову сказать, сегодня я вешу пять тонн и еще сотню-другую килограммов. К началу съемок осенью 1971 года мы нашли примечательное место - замок Таксинге недалеко от Мариефреда. Внутри все пришло в полнейшую негодность, но зато было достаточно просторно, чтобы разместить необходимые нам службы: столовую, склад, технические помещения, съемочные площадки и кабинеты административной группы. Жили мы в гостинице в Мариефреде. Отснятые куски прокручивали не в кинотеатре, а на специально для этой цели приспособленном и оборудованном монтажном столе. Цвета были тщательно опробованы. Приступая к съемкам нашей цветной картины, мы со Свеном проверили все, что вообще поддавалось проверке, - не только грим, парики и костюмы, но и каждый предмет, обои, мебельную обивку и образчики ковров. Все было проконтролировано до мельчайших деталей. То, что предполагалось использовать в натурных съемках, проверялось на натуре. То же самое было проделано с гримом для экстерьеров. К началу работы не осталось ни единой детали, не побывавшей перед камерой. Когда собираются вместе четыре актрисы, обладающие безграничным дарованием, могут возникнуть опасные эмоциональные коллизии. Но они вели себя прекрасно, проявляя лояльность и желание помогать. Вдобавок и талант в них бил через край. Поистине, у меня не было повода жаловаться. Я и не жаловался.

Начало ХХ века, родовое поместье, три сестры не первой молодости. Одна (Андерссон) в муках умирает от тяжелой болезни. Другая (Тулин) так несчастлива в браке, что занимается мастурбацией осколками бутылки. Третьей (Ульман) наплевать на все, кроме приличий, да и на те в глубине души тоже наплевать. Бергман дольше других великих европейских режиссеров мучился с цветом: он начал попытки снимать цветное кино в середине 60-х, и все время выходило не то. Тогда он возвращался к черно-белому, но оно - может, от чувства неполноценности - тоже стало мало удаваться. Зато выход, который он нашел, оказался по крайней мере оригинальным и сработал на сто процентов: он снял «Шепоты и крики» - фильм черно-красный. Красные портьеры, ковры, обои, одеяла, глаза. Черные платья, костюмы, волосы, коридоры, рвота. Оба цвета - торжественные. Один - цвет крови, другой - траура. Когда экран поделен на красное и черное, трудно не выпрямить спину, не сосредоточиться на зрелище, как на похоронах, на чем-то чрезвычайно важном. А когда его трагедия плотской муки логически разрешится кончиной героини, он плеснет в глаза зрителю минутной бело-зеленой картинкой идиллии трех еще молодых сестер на качелях: белой - от платьев, зеленой - от листвы деревьев. Эффект после полутора черно-красных часов - как жизнь после смерти. Такой, по мироощущению тогдашнего Бергмана, покажется после жизни смерть. 9/10. (Алексей Васильев, «Афиша»)

Шепоты о пощаде и крики о помощи в герметичных стенах, обитых красным войлоком. У постели умирающей Агнессы находятся две ее сестры - Карин и Мария. Верная служанка Анна, проработавшая в поместье много лет, - близкая подруга Агнессы, чего не сказать о сестрах. Среди цветовой гаммы аристократического поместья преобладает раздражающий красный цвет, им выкрашены стены, такого же цвета и драпировка мебели; из красного тумана светофильтров, выставленных постоянным оператором Ингмара Бергмана Свеном Нюквистом, выплывают тревожные, мучительные, но столь характерные для всех участников этой драмы события из прошлого. Бергман показывает несложившиеся жизни. Даже у пастора, пришедшего проводить Агнессу в последний путь, жизнь не сложилась. Но все же, в центре внимания, квартет, состоящий из Марии, Карин, Анна и Агнессы, - именно их воспоминаниями чередуется действие. Каким бы ни было безмятежным их детство, уже хотя б в одной только атмосфере домашних театральных представлений носятся предвестники будущих кризисов и психологической неустойчивости: детское соперничество, замкнутость, ревность к матери. Дальше - больше. Неудачные, но обреченные на вечность браки, любовная интрига с семейным врачом, тяжелая болезнь, жадный и чопорный до отмороженности супруг Карин - дипломат по профессии. Беспощадная камера лезет прямо в лица наших героев, выискивая на припудренных лицах морщины, следы боли и горьких разочарований, рассматривая в глазах, истекающих крокодиловыми слезами, лживость, черствость, эгоистичность и, пожалуй, единственное достойное чувство - страх перед смертью. Но не смерть Агнесс пугает сестер. Они боятся своей смерти, которая подчеркнет их пустую, бессмысленную жизнь, которую слишком поздно менять, да и непонятно, как это сделать. Бергман снял безжалостный, медленный, до тошноты реалистичный фильм, пропитанный кровью и тленом, как органическим, так и душевным. Игра актрис - Лив Ульман, Ингрид Тулин, Харриет Андерссон, Кари Сюльван - выше всяких похвал. Зрители "Пианистки" Виллема Ханнеке, снятой по роману Эльфриды Элинек, были шокированы сценой, в которой Изабель Юппер, сидя в ванной, режет себе девственную плеву. Просто они не видели "Шепотов и криков". Покажется удивительным, но в предпоследней сцене, представляющей собой кошмарную галлюцинацию Анны, в которой труп Агнесс воскресает и умоляет сестер "погреть ей руки", горло этого самого трупа издает кряхтящие звуки, столь хорошо знакомые современному зрителю по многочисленным сериям "Проклятия". Но не советую начинать знакомство с творчеством Бергмана с "Шепотов и криков", иначе можно впасть в меланхолию и затяжной сплин. Если вы - молодой киноман, и пока только собираетесь ознакомиться с грандиозным наследием Ингмара Бергмана, начните с "Фанни и Александра", "Земляничной поляны", в общем, с чего-нибудь более оптимистичного. Оценка: 5/5. (Владимир Гордеев, «Экранка»)

Как рождается шедевр? В своей книге "Картины" Ингмар Бергман вспоминает: "Первый кадр возвращался постоянно: красная комната и женщины в белых одеждах. Случается, в мозгу настойчиво, вновь и вновь, появляются какие-то видения, а я не знаю, чего они от меня хотят. Потом они пропадают и появляются вновь точно такие же, как и раньше. Четыре одетые в белое женщины в красной комнате. Они двигались, перешептывались, вели себя в крайней степени таинственно. Я как раз в то время был занят другим, но поскольку они являлись ко мне с таким упорством, понял, что они чего-то от меня хотят... Описываемая сцена преследовала меня целый год. Сперва я, естественно, не знал, как зовут этих женщин и почему они двигались в сером утреннем свете в комнате с красными обоями. Раз за разом я отбрасывал это видение, отказываясь положить его в основу фильма (или чего-то еще). Но видение упорствовало, и я нехотя его растолковал: три женщины ждут смерти четвертой. Они дежурят по очереди". Так впервые потянулся к бытию росток лучшей ленты шведского классика и одной из величайших картин в истории мирового кино. "Шепоты и крики" - фильм о смерти, о столкновении смерти и жизни, правды и лжи, о трех драмах и одной трагедии, произошедших в Швеции, в родовом поместье, в начале ХХ века, осенью. Богатый дом, убранный в тяжелых рембрандтовских тонах. Утро. Изможденная женщина просыпается, ее первое ощущение - боль, она приходит в себя и несколько секунд спустя вспоминает о том, что смертельно больна. Другой такой сцены в кино нет и никогда не будет - она неповторима. А дом еще спит. Нет, спит лишь младшая сестра умирающей, красавица. Другая сестра уже давно не спит - ждет. Не спит и служанка, по-сестрински, нет, по-матерински любящая больную. Она тоже ждет. Но по-другому. Дом перешептывается, замирает, потом взрывается криком, воем умирающей, потом - вновь шепоты, видения, лики сестер в детстве, потом движение: в дом приходит доктор, плотный, бородатый, живой человек - любовник сестры-красавицы. Позднее являются ретроспективные картины воспоминаний, психологические портреты героинь. Красотка изменяет мужу, он угрожает самоубийством, пытается осуществить его, жалкий, маленький, амбициозный человечек... Другая сестра ужинает со своим супругом вдвоем за огромным, богато сервированным столом. Пожилой несимпатичный господин, хозяин, заканчивает трапезу. Сейчас он потребует от жены выполнения супружеской обязанности. Уходя в спальню, как бы дает ей несколько минут на приготовление. Несчастная, замкнутая, сухая, сухопарая, как классная дама, женщина разбивает хрустальный бокал, раздвигает колени и мучительно-сладко, но без примеси мазохизма вонзает осколок себе в лоно. Протест. Выражение чувств. Философия подавляемой истерии. И вновь шепчущий дом в красном и белом. И вновь вой умирающей: помогите же мне, не оставляйте меня! И - смерть, на сороковой минуте картины. А далее - исполнение полагающихся обрядов под шепоты и перешептывания сонного дома, в центре которого лежит застывающая покойница. Лежит и протягивает руки к сестрам: придите ко мне, не оставляйте меня! И они идут к ней и взрываются криками ужаса и отвращения: мы живые! оставь нас! Лишь дебелая, как материнство, служанка, бестрепетно подходит к неуспокоившейся покойнице и, сбросив чуни, ложится рядом, обнажает грудь кормилицы, кладет голову страдалицы на колени и застывает подобно Богоматери, как на полотнах XVII века, изображающих Снятие с креста. И умершая успокаивается навсегда. А живые продолжают страдать и лгать. И причинять страдания. Собравшись в зале, четверо супругов обсуждают продажу имения, унаследованного умершей сестрой, и судьбу верной, но больше ненужной служанки. И одна в ответ на отказ женщины взять что-то из вещей покойной, сухо кивает: тогда прощай, а другая так просто проститься не может или не хочет и вкладывает в руку служанки купюру, как кладут в протянутую руку нищего камень вместо хлеба в лермонтовском стихотворении. По-видимому, ассоциация с поэзией возникла у меня не случайно. Бергман (в той же книге "Картины") сам ощущает такую связь: "Мне представляется, что фильм... состоит вот из такого стихотворения: Человек умирает, застревая, как в кошмарном сне, на полдороге, и молит о нежности, пощаде, освобождении... Мысли и поступки двух других соотносятся с покойной - умершей, но не мертвой. А третья спасает ее, укачивая; успокаивая, провожает в последний путь". Картина о смерти не может не быть в какой-то мере реквиемом, следовательно, поэзия неизбежно сочетается с музыкой, в данном случае с "Мазуркой" Ф. Шопена и "Сарабандой" И.С. Баха... Но где-то в самой глубине композиции, в интерьерах, цветовой гамме, в самом противопоставлении красных стен, женщин в белом и распахнутой прозрачности осеннего утра за окнами слышится (или только мерещится) поздний Моцарт. Бергман подтверждает это ощущение, правда, лишь косвенно: "Название вообще-то взято у одного музыкального критика, который, рецензируя квартет Моцарта, писал, что 'он словно слышал шепоты и крики'". Но главное все-таки не музыка, главное - цвет и лики: "Все мои фильмы, - продолжает режиссер, - могли быть черно-белыми, кроме "Шепотов и криков". В сценарии написано, что я задумывал красный цвет как выражение сути души. Ребенком я представлял себе душу в виде дымчато-синего, похожего на тень дракона, некоего громадного парящего крылатого существа - наполовину птицы, наполовину рыбы. Но внутри дракон был сплошь красный". А лики - лица "четырех актрис, обладающих безграничным дарованием", лица Харриет Андерссон (умирающая Агнес), Ингрид Тулин (несчастная в замужестве Карин), Лив Ульман (красавица Мария) и Кари Сюльван (подобная Святой Деве служанка Анна). Лица становящиеся Ликами. Это самый трагичный, самый безысходный и самый прекрасный, подобный моцартову "Реквиему", фильм Бергмана. Это первый из двух пиков его творчества, когда музыка, поэзия и живопись создают неразрывный замкнутый круг, одновременно страшный и притягательный, простой и мудрый, искусственный и житейски убедительный. Вторым пиком будет "Осенняя соната". Произведением метафизического совершенства, покорившим даже самых яростных противников шведского мастера кино, охарактеризовал "Шепоты и крики" Клод Бейли в своей компакт-энциклопедии "Кино: фильмы, ставшие событиями" (СПб., 1998. С. 352). Охарактеризовал и даже не попытался его проанализировать, потому что сделать это невозможно, как нельзя поверить алгеброй гармонию, ведь высокое авторское кино, по определению самого же Бергмана, "это - лица, движения, голоса, жесты, тени и свет, настроения, мечты - ничего определенного, ничего ощутимого, но только мгновенное - иначе говоря, только видимость" (Там же). Ведь, добавим мы, шепоты и крики, жизнь и смерть, ложь и правда, страдание и сострадание - это и есть дело и удел, юдоль и предназначение художника, смертного создателя бессмертных творений. (Виктор Распопин)

Моя неудавшаяся рецка. Ну что же, мои наивные белые читатели? Вы всерьез поверили, что Гибсон в "Страстях Христовых" и "Апокалипсисе" подвел вас к краю и позволил заглянуть в глаза смерти? И что эти глаза шепнули вам нечто важное, что никогда не позволит вам быть прежними? То есть в конечном итоге вы считаете, что демонстрацией насилия можно лечить души? Наверно как в "Заводном апельсине". Вам вставили в глаза такие специальные штучки и заставили смотреть истязание Христа, вырезание деревни и у вас открылась восьмая чакра. Очень мило. Между тем еще в 1973 году шведский режиссер Бергман сделал все что в человеческих силах, чтобы явить нам смерть во всем великолепии. Причем безо всяких душераздирающих примочек. Уже стал оскоминой на зубах тот факт, что фильм "Шепоты и крики" родился у Бергмана из навязчивого видения, преследовавшего его год - четыре одетые в белое женщины в красной комнате - они двигались, перешептывались. Сначала Бергман игнорировал видение, но вскоре понял, что женщины чего-то хотят от него. Тогда он "нехотя истолковал" видение: три женщины ждут смерти четвертой, они дежурят по очереди. В течении года Бергман то и дело возвращался к своим героиням, вскоре появились имена: Агнес, Карин, Мария, Анна, характеры, определилось, кто кому приходится, а потом появился сценарий. Бергман писал, что любой из его фильмов мог бы быть чорно-белым - кроме "Шепотов и криков", со Свеном Нюквистом они тщательно опробовали цвета, проверили все, что поддавалось проверке. Красный цвет - это цвет души по Бергману. Отличный пересказ. Парадокс рецензирования Бергмана состоит в том, что он сам прекрасно отрецензировал свои фильмы в книгах. Не читайте моей лабудени, купите "Laterna magica" или найдите в сетке его дневники. Там все уже написано. А еще лучше - купите фильм и смотрите его пока не поймете чего-то важного. P.S. Да кто я такой чтобы рецить Бергмана?! Оценка: 5/5. (Алексей Нгоо, «Экранка»)

Признаться себе в том, что жизнь не удалась, - задача не из легких. Взвешивая все сомнения, расставляя акценты, рассматривая аргументы и сравнивая их с фактами, путь к осмыслению тернист и насыщен душевными и, зачастую, физическими страданиями. Каждое утро просыпаться с желанием вернуться в смутно различимую точку отсчета - туда, откуда все пошло не так, как планировалось, - занятие сложное и морально обременительное. По сути, это самый простой способ опустошить свою жизнь: оглядываться с тоской назад и с ужасом смотреть вперед, потому что впереди-то ничего толком не рассмотреть. Еще сложнее всматриваться в будущее, если в соседней комнате в дикой агонии мучается твоя сестра. Для нее больше нет никакого содержания в грядущем, она изгибается на влажных простынях, ее мышцы сводит судорогой, каждый крик дается с трудом, но она кричит, потому что это способ не только противостоять боли, но и извращенная попытка общения, следствие несостоявшихся разговоров, избыток невысказанных чувств. Ее зовут Агнесса, и она умирает. В соседних комнатах медленно, почти не дыша, едва касаясь пола, скользят тенями две ее сестры - с виду наивная и сентиментальная Мария и строгая, сдержанная в эмоциях Карин. Их привела в этот семейный особняк болезнь сестры, и хотя Карин и Мария спешат на каждый крик умирающей, совершенно очевидна обременительность для них этой ситуации. Сестер вовсе не раздирают внутренние противоречия, основанные на этических нормах, наоборот, они с нетерпением ждут смерти Агнессы, несмотря на всю жестокость таких ожиданий. Жизни Карин и Марии не сложились, но, в отличие от Агнессы, которая много лет была больна, и это не позволяло ей строить планы на будущее, у них была возможность, по меньшей мере, попытаться. Нам мало что будет известно о прошлом сестер, но стоит всмотреться в их уставшие пустые лица, чтобы понять бессмысленность и отчаянность их настоящего. Они живут в одном доме со смертью; они ждут, когда смерть заставит их несчастную больную сестру замолчать, когда наконец-то замолкнут эти страшные крики, которые сводят их с ума; они не любят друг друга, как, впрочем, не любят и самих себя. Они совсем не боятся смерти сестры, но страшатся собственной смерти, которая окончательно обнажит всю бессмысленность их жизней, "которые уже поздно менять, да и непонятно, как это сделать" (В. Гордеев). Единственный, кто всегда рядом с умирающей Агнессой, - служанка Анна. Она несчастна, как и все обитатели этого дома. Ее дочь умерла, но смерть все равно не отпустила ее, оставшись с Анной рядом. Она смотрит на своих хозяек с тоской, которая время от времени окрашивается то презрением, то страхом. Практически не отходя от постели Агнессы, Анна ночи напролет проводит рядом с ней. Она прижимает бледную дрожащую Агнессу, как родную дочь, к своему обнаженному пухлому материнскому телу, шепчет ей на ухо слова успокоения, стараясь смягчить муки больной и заглушить ее крики. Анна - воплощенное милосердие, спокойствие. Образ ее наполнен красотой, теплотой и светом. В Анне присутствует некая библейская монументальность, смотрящаяся особенно выразительно на фоне бездушия сестер Агнессы. История Бергмана безжалостна с первого кадра. Мучительные воспоминания, которые всплывают в памяти умирающей женщины - воспоминания о матери, наполненные обидой и ревностью из-за недостатка нежности и внимания. Молчаливая, замкнутая девочка, подглядывающая за своей матерью из-за штор и боящаяся приблизиться к ней, - эта девочка станет несчастной Агнессой, которая не выдержит и в страшных судорогах будет кричать перед самой смертью: "Как же мне больно!" А после того, как Агнесса умрет в особняке, в котором все стены выкрашены в красный цвет и мебель подобрана в тон стенам, вдруг обнажится вся уродливость его обитателей. За этим очень удобно наблюдать: оператор (получивший, к слову, за эту работу "Оскар") беспощадно приближает лица медленными крупными планами. Можно рассмотреть каждую морщинку на этих припудренных лицах, фальшивость слез, нервно сжатые потрескавшиеся губы, глаза, полные страданий и разочарований, в которых отражается пустота неудавшихся судеб. В это трудно поверить, но смерть Агнессы покажет, что все еще хуже, чем нам казалось. Рыдающая Мария и нервно агрессивная Карин сойдутся в совершенно непредсказуемом эмоциональном поединке, который одновременно раскроет и еще больше запутает их характеры. Так, к примеру, Мария попытается по-сестрински поцеловать старшую сестру, на что Карин отреагирует болезненно резко, оттолкнув Марию со словами: "Ты же знаешь, что я ненавижу любые контакты". Но пыталась ли Мария поцеловать сестру действительно по-сестрински? И насколько Карин должна ненавидеть любые контакты, чтобы - шокированные просмотром "Пианистки" приготовьтесь - для получения удовольствия засунуть себе во влагалище осколок разбитого бокала и, придя к своему ненавистному мужу, лечь на кровать и начать размазывать кровь по лицу с абсолютно счастливым видом? И было ли это галлюцинацией, когда умершая Агнесса вдруг воскресла и стала просить своих сестер согреть ее руки? Ингмар Бергман снял совершенно жестокий в своем психологическом реализме фильм, пропитанный запахом душевных разложений. Эта история пришла из видения великого режиссера: "Первый кадр возвращался постоянно: красная комната и женщины в белых одеждах. Случается, в мозгу настойчиво, вновь и вновь, появляются какие-то видения, а я не знаю, чего они от меня хотят. Потом они пропадают и появляются вновь точно такие же, как и раньше. Четыре одетые в белое женщины в красной комнате. Они двигались, перешептывались, вели себя в крайней степени таинственно. Я как раз в то время был занят другим, но поскольку они являлись ко мне с таким упорством, понял, что они чего-то от меня хотят... Описываемая сцена преследовала меня целый год. Сперва я, естественно, не знал, как зовут этих женщин и почему они двигались в сером утреннем свете в комнате с красными обоями. Раз за разом я отбрасывал это видение, отказываясь положить его в основу фильма (или чего-то еще). Но видение упорствовало, и я нехотя его растолковал: три женщины ждут смерти четвертой. Они дежурят по очереди". В одной из своих книг Бергман рассказал и о том, что "Шепоты и крики" - единственный его фильм, который нельзя было снять в черно-белой палитре. Мастер снимал свой фильм в заброшенном поместье, где он смог беспрепятственно выкрасить сцены в удушливый красный цвет - цвет души, по мнению Бергмана: "Ребенком я представлял себе душу в виде дымчато-синего, похожего на тень дракона, некоего громадного парящего крылатого существа - наполовину птицы, наполовину рыбы. Но внутри дракон был сплошь красный". Несмотря на наличие мужских персонажей, "Шепоты и крики" - удивительная женская история, рассказанная без лишних образных приемов, совершенно прямо и откровенно. Благодарить за такую доходчивость стоит, конечно, и актрис, составивших прекрасный драматический квартет, - Лив Ульман, Ингрид Тулин, Харриет Андерссон и Кари Сюльван. Но не сгущены ли краски в этой истории? Смотря что вы понимаете под сгущением красок - это единственный ответ, который напрашивается сам собой. Режиссер нарочито демонстрирует крупным планом уродливость цинизма, выраженную в умении не видеть и не замечать. Это история о пустых бессмысленных жизнях красивых женщин, о шепотах, наполненных ложью, и о криках, просящих о помощи. И о смерти, конечно же. Но не о той смерти, которая представляется билетом в долгое путешествие, а о смерти как о безусловной точке в конце жизненной прямой. После которой нет ничего, кроме пустоты. (Алесь Марков, «Artpages»)

Guest appearance - Ingmar Bergman as Death. В одной из своих книг Ингмар Бергман написал, что "Шепоты и крики" - единственный его фильм, который нельзя было делать в черно-белой палитре. Виной этому навязчивый красный цвет, который по мнению режиссера символизирует человеческую душу. "В детстве я думал, что душа должна быть похожа на дракона. Этакий сгусток синего тумана - полурыба или полуптица - внутри которого бьется красное пламя". Слава богу, что об этом высказывании классика не слышал никто из создателей фильма "Эрагон". Иначе он обязательно попытался бы провести параллель в своем детище с великой бергмановской классикой, а одной только великой бергмановской классики для моей хрупкой психики уже слишком много. "Шепоты и крики" - хорошее кино, но в пантеоне нетленок режиссера им нет места. А все лишь потому, что оно цветное и про женщин. Дело в том, что по своему почерку Бергман является на мой вкус не просто мужским режиссером, а этаким синематическим шовинистом. Лучшие его работы - это те, сюжет которых крутится вокруг персонажей-мужчин. Если же в его очередном фильме мужских персонажей почти нет, а по экрану бродят только женские тени, то это может означать только одно. Просто режиссер уже переспал с половиной актрис на съемочной площадке. Понятно, что этот факт сразу же делает его самого самым главным, хотя и незримым участником всего происходящего на экране. Оценка: 3/5. (Феликс Зилич, «Экранка»)

Когда классика оставляет равнодушным, это вызывает некоторое чувство обиды и ощущение того, что скульптуры зря занимают место и их пора отнести в подвал. Они безупречно красивы, но... бесполезны. Именно поэтому мне зачастую близка далеко неидеальная работа какого-нибудь экспериментатора и шутника, потому что она постулирует жизнь, а не точно взвешенный этюд аристократически выполненной духовной гибели. Возможно, я еще не доросла до этой картины Бергмана или уже выросла из такого будничного некропонимания смерти, лишенного устремления в вечность, но факт в том, что череда крупных планов, разделенных эстетским красным, давалась нелегко. Но никто не говорил, что будет просто. Кинематограф - это такая штука, где слабакам делать нечего. Работа оператора? Прекрасно. Ритмика не нарушена, актеры блистательны, но при этом фильм настолько мне не близок, что я в недоумении относительно погонов и звездочек. Бергман мне более люб в какой-то донельзя простой и ставящей этим в тупик "Седьмой печати". "Шепоты и крики" заставляют пересмотреть удобную позицию цинизма, умения не видеть и не замечать, отрезать, не оглядываясь. Они впиваются в полу платья и волочатся сзади, стеная. Кино либо должно развлекать, либо должно заставлять размышлять. Но над чем размышлять в "Шепотах и криках"? Ведь все сказано, все точки расставлены, все позиции раскрыты, а карты - брошены на стол. Бергман говорит обо всем открыто, его символика прямолинейна. Ох уж эти многозначительные крупные планы. Зачем раздевается Анна? Чтобы оператор мог показать эту полную, могучую женщину, олицетворяющую материнство или какое-нибудь снятие с креста, с лежащим на коленях трупом под скорбные звуки виолончели. При просмотре фильма я испытала раздражение, которое должны были испытывать и сестры, видящие, как списанный и почти забытый уже труп восстает из небытия, взывая о милосердии. Несвоевременность и неуместность святости и боли Агнес между острой линией ненависти холодной и сильной Карин и беспокойной красавицы Марии - вот что у меня вызывало дискомфорт. Бессмысленность человеческой жизни - это так пошло, ведь пора бы возродить ее смысл, придать важность и полноту, над которой издевается каждый второй. Вот какой режиссер необходим реальности, а погружаться в неотвратимое умирание под аккомпанемент бездушия сестер и затхлого чувства необходимости их единения - это почти унизительно. Но не будем слишком жестоки и посчитаем, что Бергман пронял меня до глубины души, вызвав отрицание своим мастерством. Ведь особенно ему удалась Анна, такая приземленная и такая красивая, молчаливая, неброская, спокойная. Она столь хороша, что сразу становится понятно, каким должно быть настоящее милосердие, без криков и без шепотов, монументальное и хранящее тишину, приносящее тепло прикосновением руки. Женский ансамбль отыграл на сцене, откланялся и покинул пустой и огромный дом, оставив после себя только взгляд Анны. Оценка: 3/5. (Мор, «Экранка»)

Я человек увлекающийся. И если я скажу вам, что ничего сильнее я в жизни не видела - не верьте. Под настроение и ситуацию я могу сказать то же самое с той же искренностью еще о доброй пятерке фильмов. Но сейчас, в данный период моей жизни, я говорю с полной уверенностью - ни один другой фильм не заставляет меня чувствовать так, как «Шепоты и крики». Есть вещи, которые осознаешь с годами. Некоторые понимают, что накопленные материальные ценности - тлен, и начинают читать книжки. Некоторые переучиваются с профессии, которой занимались много лет, на что-нибудь даже отдаленно не похожее. Некоторые прыгают с крыш. А некоторые приходят к тому, что жить все-таки стоило, несмотря ни на что. Как правило, это последнее понимание приходит тогда, когда уже нет выбора, когда впереди только вечность. Перед нами семейная драма. Три сестры, три абсолютно разных характера, три жизненных пути. Для связности рассказа начнем с середины. Средняя, Карин - нордическая дама, замужем за дипломатом, вращается в высших аристократических кругах общества. Она из тех, кто не просто знает, какой вилкой и каким ножом что есть, но и применяет свое владение этикетом и на приемах у посла, и за домашним столом. Причем для нее это ритуал. Для нее содержание вполне заменяемо формой. Когда мы впервые видим ее мужа, мы понимаем, что женщину стоит пожалеть. Сухопарый, с глазами снулой рыбины, чопорный и высокомерный педант, расчетливый и холодный карьерист. Мерзкий тип. Жена ему необходима по положению, «ноблесс оближ». Брак Карин - не счастливый союз двух, если не любящих, то хотя бы уважающих друг друга людей, а тяжкая повинность для обоих. Детей нет - и хорошо. Какие дети, когда на эту пару холодно даже смотреть. В очень жестокой, виртуозно поставленной и сыгранной сцене Бергман показывает отношение Карин к своему мужу - за обедом, тягостным для нее особенно, Карин разбила бокал и спрятала осколок. Мы пока не знаем, для чего. После, в ванной, этим осколком она режет себя - режет свои гениталии в непонятном сладострастном экстазе и облизывает губы. На первый взгляд тут тебе типично извращенческая мазохистская тенденция получения удовольствия от страданий - но нет. Это Бергман, друзья. То, что мы только что увидели - генеральная репетиция перед тем, что будет в супружеской спальне. Карин спокойно заходит в спальню, ложится на кровать. Входит ее супруг в халате, плотоядно ей улыбается, а она спокойно опускает руку под свою рубашку, зачерпывает оттуда крови, мажет себе губы и облизывает их так же, как мы уже видели в ванной. Это такая явная декларация ненависти и отвращения, что просто дрожь берет, и ты буквально своей шкурой чувствуешь, что это значит - жить и спать с постылым человеком. Такой характер - годами сдерживаемые страсти, сдерживаемые так долго, что они либо исчезли вообще, либо переродились в страшные патологические выплески страха и ненависти, похороненные мечты, загубленная молодость, - это Карин в неподражаемом исполнении Ингрид Тулин. Младшая, Мария - женщина-мотылек, красавица, мамина любимая дочка. Ее муж, безнадежно влюбленный в нее рогоносец, тюфяк и мямля, подозревающий об изменах жены, но закрывающий на них глаза из слабоволия. Он давно задвинут на периферию ее жизни, и о нем вспоминают только в двух случаях: когда нужны деньги и когда нужен жупел, которым можно козырнуть, чтобы отшить нежелательного поклонника или отказать просителю, сославшись на него (на мужа). У них дочка, которая служит живым буфером, предохраняющим эту пару от столкновений и конфликтов на почве ревности. Мария совсем не похожа на Карин. Это беззаботная, ухоженная, легкомысленная, пользующаяся успехом, привыкшая к этому и принимающая это как должное молодая стрекоза, которую материнство совсем не испортило, а замужество не отбило охоту к приключениям, не всегда ограничивающимся только флиртом. Вроде бы позитивный ненавязчивый персонажик. Но все не так просто и здесь. Нужно видеть, как играет Лив Ульман, какое у нее великолепное подвижное лицо. Переходы Марии от состояния обиженного или напуганного ребенка к состоянию холодной, циничной и развращенной женщины, знающей цену всему на свете и все на свете меряющей на деньги, для которой окружающие - не более чем материал для забав, изучения, наблюдения - это высший пилотаж актерского мастерства. В не менее характерной сцене, чем сцена с осколком, мы видим, как Мария реагирует на попытку своего мужа покончить с собой (попытку неудавшуюся) - в ее взгляде столько презрения и брезгливой жалости, что мы понимаем: ее слезы - это не слезы радостного облегчения, что все обошлось, а бессильные слезы раздражения оттого, что «даже это ты, придурок и неудачник, не смог довести до конца». Этот характер - трусливый, циничный, самовлюбленный, подменяющий истинную доброту слюнявой сентиментальность и жалостливостью, фальшивый и развращенный, - это Мария в роскошном исполнении Лив Ульман. Карин и Мария не любят друг друга. Мария, с детства выделявшаяся матерью, как самая красивая, самая похожая на нее и потому самая любимая, считает Карин фригидной неудачницей (ну, для Марии все женщины, менее красивые, чем она - неудачницы), а Карин считает Марию бездушной глупой куклой и эгоисткой (кем, собственно, Мария и является). Сестры не разговаривают, встречаются только на семейных мероприятиях и ни одна об этом не жалеет. Их привела сюда неприятная необходимость «выполнения родственного долга» (и, как мы постепенно понимаем, более приятная необходимость раздела дома и имущества). Их свела здесь смерть старшей сестры, Агнес. Агнес - тихая, где-то даже забитая молодая женщина на последней стадии рака. Мать ее не любила, сестры, тонко чувствовавшие момент, тоже не обращали на нее ни малейшего внимания, и Агнес росла замкнутой и нелюдимой, но это и к лучшему. Наверное, был огромный плюс в том, что в детстве ее оставили в покое и предоставили самой себе - она увлекалась рисованием, читала, думала, мечтала - словом, мирно и беззлобно проводила время, пока другие были заняты борьбой за существование. Она не вышла замуж. И я точно знаю, почему. Не потому что не было желающих составить ее счастье, а потому что того единственного она не встретила, а за кого попало, лишь бы выскочить - это не ее. Мама умерла, сестры повыходили замуж и разъехались. Агнес жила одна в большом семейном поместье со служанкой Анной. Незаметно подкралась смертельная болезнь, а вместе с ней быстрое увядание к 30-ти годам. Фильм начинается с последних суток жизни Агнес, со страшной, тяжелой, мучительной 10-минутной агонии. Когда приезжают сестры, мне на ум приходит ассоциация со стервятниками, слетающимися на мертвечину.... Сестры жутко боятся, им, здоровым, глубоко противна эта удушающая атмосфера болезни и умирания, они с неохотой входят в комнату Агнес. Единственный человек, принимающий эту болезнь и Агнес такими, какие они есть - с хрипами, кровохарканием, тазиками, сменами компрессов, - это Анна, служанка, четвертый женский образ в фильме. Из такого теста получаются лучшие медсестры и сиделки - уравновешенные, умелые, не страдающие от ложного стыда, излишней брезгливости и боязни крови. Довольно скоро в фильме Агнес умерла. До этого момента фильм шел по жестко-реалистичной дорожке. После смерти Агнес началась типично бергмановская притча. На семейном совете сестры и их мужья решают, что делать с домом, скарбом и Анной. Очередная прекрасная сцена - Анна под дверью подслушивает, а родственнички определяют сумму, каковой можно было бы отделаться от верной служанки, которая была для Агнес не просто служанкой, а помощником, подругой, родственной душой. Наконец сумма определена, Анна вызвана в комнату. Она смущена, представ перед таким блестящим обществом. Но непреклонна. Ей не нужны деньги. Она хочет дневник, который вела Агнес. Дневник?? - изумилось практичное семейство. Да пожалуйста, бери. В их глазах явно читается смесь облегчения от того, что Анна не потребовала в уплату за верную службу никаких материальных ценностей (дешево отделались, нам больше достанется) и недоуменной жалости (вот дура, нашла, что просить). А в комнате покойной, где еще находилось тело, начались странные вещи. Агнес зовет Карин, чтобы та согрела ее, успокоила, сделала ее последнее путешествие не таким одиноким, пустым и страшным. Карин - прагматик. Поначалу она напугана, но, узнав, чего хочет от нее сестра, страх уступает место злобе. Как?? Да она с ума сошла! Ей, здоровой, успешной женщине, жене преуспевающего дипломата, вот так вот, за здорово живешь, сойти в могилу с нелюбимой сестрой? Да ни за что! «Я ведь даже никогда не любила тебя!» - кричит она Агнес и выбегает из комнаты. Первое разочарование Агнес. Последний гвоздь в крышку гроба сочувствия, который вызывала Карин. Далее очередь Марии. «Агнес зовет Марию» - говорит Анна.... Мария не хочет заходить вообще, но ее чуть ли не силой заталкивает Карин. Пройди и ты через то, через что пришлось пройти мне. Мария в комнате. Агнес тянет к ней руки. Согрей меня, мне холодно и страшно, помоги мне, сестра. Поддавшись кратковременному порыву жалостливости, которая так отвратительна у трусов и эгоистов, Мария протягивает руки сестре и почти обнимает ее, но в последний момент инстинкт самосохранения здоровой самки завопил о себе, и, сбросив с себя Агнес, Мария в слезах выбегает из комнаты. Второе, еще более горькое разочарование Агнес (потому что Мария на протяжении всего фильма выглядит более человечной, чем Карин, но будьте уверены - это горькая иллюзия). Последний гвоздь в крышку гроба физического обаяния Марии, которое неизбежно действует на зрителя. Как вы думаете, кто следующий? Правильно, Анна. Ее не пришлось звать. Она прибежала сама. Она согреет Агнес, она составит ей компанию в ее последнем путешествии, она будет рядом - как она была рядом все эти годы. Кадр: Анна прижимает тело Агнес к груди - это как мадонна с младенцем. Тем временем во взаимоотношениях двух живых сестер произошло какое-то движение. Мария, все еще в шоке от пережитого ужаса, пытается сделать то, что обычно делают трусы, когда чувствуют, что поступили, гм-гм, не совсем красиво. Она пытается найти поддержку у Карин. Она хочет поговорить. Мы никогда не говорили. - А о чем нам говорить? - Ну мы же сестры, и вот теперь, когда Агнес умерла, разве тебе не страшно, разве ты не жалеешь о том, что мы с тобой так далеки друг от друга? Кто может устоять перед проклятым обаянием Марии? Карин пытается бороться с желанием любить сестру, но Мария так трогательна, так настойчива (Лив Ульман, черт побери, опять лицо невинного ребенка!), что Карин, в конце концов, сломалась. Случайно прикоснувшись к сестре, Мария нашла слабинку - Карин не выносит, когда ее трогают. По-своему неглупая, Мария понимает, что это можно использовать в завоевании сестры - и добивается своего. Потрясающе искренняя сцена, когда две женщины сидят и взахлеб разговаривают, прикасаясь друг к другу, лаская друг друга - на фоне музыки (глубокая бархатная виолончель). Мы не слышим, о чем они говорят. Это что-то очень личное и к зрителям никакого отношения не имеющее. Это катарсис, которым разрешилось нараставшее напряжение, страх, недоверие, отвращение, и в котором так нуждались обе. Но.... Что происходит на следующее утро? Мария пришла в себя - она подпиталась энергией сестры, она завоевала очередного поклонника в ее лице, который, пусть недолго, но любил и восхищался ею (а больше ей и не нужно), - и она снова холодна, цинична и деланно-наивна. Карин понимает, что ее использовали. И понимает, что теперь уже точно, больше никогда никому она не поверит и никого не полюбит. И вместе с ней это понимаем и мы. Старшая сестра умерла, две оставшиеся сестры снова разъехались, чтобы больше уже никогда не встречаться, а Анне разрешили пожить в доме еще некоторое время. Проводив всех из дома и из своей жизни, Анна открывает дневник Агнес - то, что имело такую ценность для нее и было ненужной тетрадкой для сестер Агнес. Занятно, ни Мария, ни Карин даже не поинтересовались содержанием дневника, который так долго вела их старшая сестра. Анна наугад читает запись, которую Агнес сделала в один из дней, когда она еще не была прикована к постели, и могла выходить на короткие прогулки. Я не ручаюсь за точность цитаты, но вот близко к тексту: «Сегодня мне лучше. Приехали Карин и Мария, и мы все пошли в парк гулять. Мы вместе качались на наших старых качелях, я чувствовала близость людей, которых люблю больше всего на свете. Будь, что будет дальше - но это счастье. В те минуты я поняла, что такое совершенство. И я бесконечно благодарна жизни за то, что она дала мне так много». Понятно? Умирающая от рака Агнес, как ни парадоксально - единственный живой человек в семье. В этой записи весь характер Агнес - зная, что ее ждет, понимая, что конец неотвратим, она не стала тратить остатки жизненных сил на ненависть и злобу, на попытки отравить жизнь окружающим - она пришла к четкому осознанию того, что жить стоило хотя бы ради тех дней, которые, пусть их было немного и недолго, но составляли ее простое счастье человеческого общения с любимыми людьми и гармонии с миром. Как известно, Ингмар Бергман, будучи сыном пастора, в своих фильмах постоянно задавался вопросами бытия Бога (целиком и полностью этой теме посвящена его «Седьмая печать»). В «Шепотах и криках» мы видим трех носителей веры: пастор, отслуживший похоронную по Агнес, сама Агнес и Анна. Возможно, я ошибаюсь и многие со мной не согласятся, но мне кажется, что вера священника - всегда наименее ценна. Пастор в фильме отчитал молитву и взял на себя организационную часть похорон. Это профессионал, выполняющий долг, крестоносец. Он служит. Агнес - это, так сказать, просвещенная вера образованного человека, светлая, без изуверств и флагелляции, без швыряния камней. Были вопросы, сомнения, терзания - но все они благополучно разрешились в пользу силы духа. Интересно, что в своей дневниковой записи, которую читает Анна, Агнес благодарила не Бога, а «жизнь». И, наконец, Анна - это вера первозданная, интуитивная, без вопросов и сомнений, но и без излишней экзальтации. Мы знаем, что у Анны была дочка, которая умерла в раннем детстве. Мы видим сцену, в которой Анна ставит свечку за умершую девочку, молится за упокой ее души, а, помолившись - с аппетитом хрустит свежим крепким яблоком. Кесарю - кесарево, Богу - богово. Бергман не говорит нам, какой именно тип он считает правильным - он предоставляет выбор, дает общий набросок. «Я вижу вот эти три типа современного верующего - может быть, вы согласитесь с каким-то из моих, а может быть, выведете свой». В заключение хотелось бы поговорить о некоторых чисто кинематографических моментах. Во-первых, музыка. «Шепоты и крики», как и 40% бергмановских фильмов, которые я пока имела счастье видеть - фильм камерный. Все действие происходит в доме, только изредка выходя в парк поместья. Музыки в виде саундтрека нет. Виолончель в вышеупомянутой сцене общения сестер - единственные музыкальные звуки в фильме. Бергман вообще очень редко, но всегда к месту, включает музыку. Это делает восприятие его работ одновременно простым и сложным. Простым - потому что нет лишних звуков, которые забивают диалоги и отвлекают. Сложным - потому что нет направления, в котором, по замыслу автора, должна двигаться зрительская мысль, Бергман не ориентирует зрителя на реакции. Нет этой дуболомной схемы «саспенс - напряженная музычка / любовная сцена - романтически-сопливая музычка / хэппи-энд - победительная музычка» - то, что присутствует в 90% современной кинопродукции (из ныне снимающих и здравствующих я бы отметила, пожалуй, только Киру Георгиевну Муратову, подобным же образом использующую музыку в своих фильмах). И еще одна мысль - сдается мне, что Ларс фон Триер идею одной из догм своей «Догмы», гласящую «никакого саундтрека - играет только то, что играет в кадре здесь и сейчас, или не играет вообще ничего» позаимствовал именно у Бергмана. Второй момент фильма - цвет. По-моему, это первый цветной фильм Бергмана, долго воевавшего с непослушным материалом и принципиально снимавшего в черно-белом. Цвет имеет самое красноречивое значение в фильме. Сам Бергман говорил, что для него красный - это цвет болезни, тревоги и души. Не поэтому ли комната Агнес выдержана в красном? А платье Марии? А кровь Карин? Когда с героинями начинают разговаривать «шепоты и крики», когда они уходят в воспоминания - кадр расплывается в красное облако. Третий момент - актерская игра. Это совершенство. Все четыре главные героини, оба мужа и врач-любовник (Эрланд Юзефсон) играют гениально. Я, конечно, не открою Америку, сказав, что и Лив Ульман, и Ингрид Тулин и Харриет Андерссон (Агнес) - великие актрисы, бергмановские актрисы. Но чтобы увидеть, что такое актерское дарование от Бога, как можно сыграть тончайшие переживания, оттенки человеческой психики и хрупкие движения души без грима, компьютера, подкрепляющего саундтрека и пр., надо посмотреть этот фильм и этих актеров в деле. Четвертое, традиционно о названии. «Шепоты и крики». Шепоты внутренних голосов и крики боли. Робкие шепоты добрых побуждений, покрываемые истошными визгами ненависти и злобы. Что есть крик души? Что есть ее шепот? Что громче? Что мы слушаем чаще? И последнее, о чем непременно нужно сказать: все, что я написала выше, все три исписанных листа, все слова, подобранные мною - это примитив и схематичность, жалкая попытка передать словами магию кадра, актерской игры, магию кино. Это ничто по сравнению с киноязыком Бергмана. Фильм куда более многослойный и многозначный, чем то, что я рассказала. Диалогов у Бергмана всегда мало, его фильмы передают информацию на сугубо невербальном уровне, и потому описать словами идейный и эмоциональный посыл его работ - задача, для меня лично непосильная. Каждая сцена - шедевр, каждое мимическое движение - рассказ, и собственно слова, диалоги - лишь третичны, их не больше и не меньше, чем требуется. Все, что я понаписала - это то, что я лично вынесла из фильма после 4-х просмотров в разные периоды своей жизни. И я совершенно не претендую на лавры единственно правильного толкователя. Обязательно посмотрите этот фильм. И обязательно не один раз. P.S. Я очень мало написала об Анне - далеко не второстепенном персонаже фильма, но честное слово, если писать все, что думаешь, понимаешь и чувствуешь, когда смотришь (и пересматриваешь!) «Шепоты и крики», не хватит никакого формата. P.P.S. И напоследок (теперь уже точно все!) еще одна «ценная» мысль - думается мне, что создатели фильма «Пианистка» свою знаменитую «сцену с бритвой» тоже слямзили у Бергмана. А может быть, это все же не прямое цитирование, а самостоятельная находка.... Утверждать не берусь. Но в любом случае - бледная копия. (Юлия М, «Kino.orc»)

'Непрожитая жизнь'. Сюжет фильма разворачивается в старинном родовом поместье. Главная героиня - находящаяся на последней стадии рака Агнес, возле смертного одра которой поочередно дежурят сестры Мари и Карин, а также бессменная горничная Анна. Несколько первых кадров окружающей местности переносятся за стены особняка, где и происходит все последующее действие картины, вплоть до финальной сцены. Настроения попавших в соседство смерти людей, их взаимоотношения и общая атмосфера беспокойного ожидания и желания скорейшего освобождения от чужих страданий созерцаются неподвижной и беспристрастной камерой, безжалостно вырисовывающей крупные планы действующих лиц, отражая мельчайшие детали: от морщинки, до невольно скользнувшей эмоции или побуждения. Основные цвета картины: черный, белый и красный создают зловещую, тревожную, мистическую ауру, рассеявшуюся только в последних ликующих, светлых и радостных кадрах воспоминания. А незаглушаемые музыкальным сопровождение, сливаемые в унисон звуки: от тиканья часов до предсмертных хрипов навевают волны горести и тихого ужаса. Агнес - не случайное имя, об этом говорит искренняя и проникновенная проповедь священника, просящего усопшую, перенесшую столько боли и очистившуюся от мирского зла, молить за всех оставшихся на грешной земле, ибо не за спасение одной души такие испытания, но за многие. Эти слова указывают на явную роль героини - жертвенного агнца, принесенного на алтарь в искупление грехов всех окружающих. Эта жертва безразличию, эгоцентризму и лживости, царящих вокруг. Чувствительная, тихая, задумчивая, Агнес с детства остро чувствует потребность в материнской заботе, которой обделена. Ей чуждо притворство и кокетство фаворитки матери Мари и она лишь тайком любуется этой изысканной и прекрасной женщиной, столь близкой и столь далекой, замкнутой в мире только ей доступных грез. Заболев, она оказывается прикованной к постели и отрезанной от окружающего мира. Долгое время страдающая от нестерпимой боли душа ее наполняется смирением. В краткие минуты затишья от невыносимых мук она находит радость и очарование в самых простых и естественных вещах: луче солнца, глотке чистого воздуха из окна, свежим цветам в вазе и возможности быть с теми, кого она любит. Она благодарна близким за самую мимолетную заботу, всякое прикосновение и ловит каждую улыбку и добрый взгляд, стараясь из последних сил ответить тем же и не омрачать и без того тягостную обстановку. Никого не виня, ни о чем не жалея, эта кроткая душа, не знающая никаких плотских радостей, ждет уготованную ей участь, как освобождения от страшных физических мучений, испытываю тихую грусть перед расставанием со всем милым и дорогим ее сердцу, перед так и не прожитой жизнью. И благодарит небеса за мгновения подаренного ей счастья посреди океана страданий и муки. Мари. С детства овладевшая наукой лицемерия и скрытого за милой улыбкой и невинным взглядом ловкого манипулирования, она так и выросла, стараясь всеми силами поддержать присвоенный ей матерью статус 'хорошей девочки'. Внешне открытая, веселая, всегда готовая рассмеяться, она подвластна все тому же духу отчуждения, царящему кругом. Легкомысленной, самовлюбленной и ленной она предстает людям, чуждым лести и обману, видящим суть человека, а не только его наружную оболочку. Карин. Старшая из сестер, женщина с явным расстройством психики, с сердцем, полным зависти и жесткости. Она закрыта от окружающих в раковину подавляемой ярости и непонимания, не допуская даже малейшего прикосновения к своей персоне, могущего нарушить ее блаженное и брезгливое отстранение, полное самобичевания и страха. Лишь один раз в откровенном диалоге она признается Мари о своей ненависти, лишь раз приоткрывает завесу своего отчаяния и снова скрывается за образом строгой и волевой женщины, сурово и решительно сносящей все волнения встречающиеся на пути. Анна. Заменившая тяжелобольной Агнес скоропостижно скончавшуюся мать и вместе с тем сиделку, она по-прежнему испытывает нежные чувства к своей подопечной, пытаясь всеми силами помочь заглушить ее боль. Вежливая, исполнительная, честная она до конца находится со своей 'милой крошкой', каждое утро начиная с молитвы об ее душе, возможной в любой момент отправиться так далеко от этого мира. Ничего не ожидающая, она просто выполняет долг своего сердца. Анна во все время остается единственным преданным другом Агнес, являя образец милосердия и самопожертвования. Одно, что сохраняет она себе в память об усопшей - дневник - осколок души, оставленный на этом свете, перечитывая который, она вновь соединяется с той, которой уже нет рядом. Душераздирающие крики умирающей, переходящие в слабый, изможденный шепот, просящий о капле тепла и сочувствия, смолкают перед вратами Вечности, где самый громкий звук - тишина... (Ярковая Елена)

Мертвые души и живой мертвец... или все, что вы хотели знать о смерти, но боялись спросить у Ингмара Бергмана. Известно, как поступают с больными домашними или фермерскими животными. Их усыпляют, забивают или пристреливают, достигая такими действиями двойной выгоды и для себя, и для самого несчастного существа, чьи тяжкие страдания пресекаются в одно мгновение. Поведение животных, явно сознающих близкую кончину, достойно пристального изучения. Кошки, например, не только не требуют к своей персоне никакого внимания, но даже, по возможности, ищут самый тихий, нелюдимый и темный уголок, чтобы кротко испустить дух, при этом стараясь как можно меньше стеснить окружающих. Подобный аскетизм - редкое явление среди людей. С нами все не так. Не только по жизни, но и по смерти нам нужен спутник (сын, жена, Бог... да хоть собака!). Близкие не всегда могут понять чувства обреченного, а если это случается, то можно видеть, как возле смертника вертятся родственники, друзья, знакомые, врачи и прочие субъекты, старательно вырисовывая картину какой-то активной деятельности, работы, помощи. Искренность равна нулю, что понимает и сам больной, ведь не стоит обманываться - чаще всего это действо суть симулякр, выполняющий защитную функцию против того Нечто, незримого, необъяснимого, страшного и всемогущего, имя которому смерть. За беспорядочной и безуспешной внешней деятельностью скрывается архаичный страх, старательно изживаемый современностью. От него нельзя откупиться, вылечиться с помощью современных методов, нельзя познать и объяснить, прибегая к самым глубокомысленным гипотезам. Его можно только перебороть движением духа, воли, искренностью и верой, идущей в разрез со всеми логическими построениями. Наблюдая за больным, каждый из нас видит не его изможденное, страдающее тело, а свою собственную смерть, вызывающую нас на дуэль. Вы против ничто. Один на один... Естественно, большинство, если не все 'живые', будь то самые близкие родственники или малознакомые врачи-профессионалы так или иначе отступают и пасуют, предпочитая воздержаться от схватки. Мария и Карин - молодые девушки, приезжают к своей любимой сестренке Агнес, чье имя («чистая» или «святая» искупительная жертва) как нельзя более полно обрисовывает всю ситуацию. Невинная, добросердечная Агнес по велению то ли Господа, то ли природы, то ли других высших сил (а может и вовсе никаких, что наиболее страшно), словно искупая грехи всех живущих, испытывает дикие, невыносимые, предсмертные боли, когда раковые метастазы медленно, старательно и неотвратимо пожирают ее внутренности. Сестры, конечно, всегда поблизости, они готовы помочь уложить больную в постель, помыть, освежить белье, почитать, открыть окно... Единственное, что они забыли сделать, так это быть с Агнес Духовно, а не только телесно, выполняя какие-то (бесполезные и абсурдные) действия. Кажется, несчастная перед кончиной, все же обрела то спокойствие, умиротворенность и кротость духа, свойственные смертникам в последние мгновения жизни. Тем не менее, путь к небесам оказался для нее закрыт... Агнес возвращается. Из бездыханного и безвольного минуту назад тела вновь вырываются несказанной тоски рыдания, мольбы и надрывные, безумные стоны. Сестры, и не могут, и не хотят верить в подобные явления. Изрыгнув проклятия в адрес собственной сестры, в ужасе и отвращении они бегут запираться по своим комнатам. Но от себя запереться нельзя и этот случай Круто поменяет их жизни, представления о мире, людях, самих себе и собственной сущности (которую раскроем чуть позже). Единственный человек на всем белом свете, не побоявшаяся прийти к Агнес на помощь - честная, кроткая и отважная служанка Анна, верой и правдой преданная сестрам с момента рождения, выросшая с ними в одном доме. Живущая во Христе, она не удивляется воскрешению госпожи, понимая, что душам для вознесения на небеса порой нужен Земной проводник. Без страха, со всей силой искренней веры, она смотрит в бездонную пропасть смерти ради Агнес, спасая ее душу. Сестры же, естественно, склонны расценивать случившееся как минутное помрачение разума и чувств, вызванное эмоциональным потрясением. Они рассчитываются с Анной и холодно прощаются, предлагая взять что-нибудь из дома на 'память об Агнес'. Та отказывается. Она и так будет помнить о своей госпоже, подруге, истинной сестре до самой гробовой доски. Но что же произошло с Карин и Марией после вышеописанных событий? Мое мнение чисто субъективно и не претендует на абсолютную достоверность (коей и не существует в данном вопросе). Попав в безвыходную, экзистенциальную ситуацию они открыли истину о самих себе и собственной сущности. Эта истина навсегда парализовала и сковала их души. Теперь им не остается ничего, кроме как испытывать вечное отвращение к своей 'персоне'. Оглушая себя лошадиными дозами реальности (которая сегодня всячески способствует забвению своего 'Я'), вскоре, они вновь приспособятся к 'нормальной' жизни, сделав вид, что ничего и не было... А было все... Продолжая традицию близкой ему (как физически, так и материально) философии Кьеркегора, Бергман утверждает, и не безосновательно, что никакие внешние источники уже не дают представления о том, 'что такое хорошо и что такое плохо'. В уголовном кодексе вы не найдете статьи, обязывающей духовно препровождать умирающего родственника в царство небесное. Категории вины, греха ускользают из современного общества, регламентируется только внешнее поведение, тогда как сам грех является невидимым, неуловимым, но роковым движением души! Профессиональна позиция режиссера ни в коей мере не осуждающего, а только констатирующего душевное падение героинь. К чему здесь судьи и адвокаты? Они сами себя осудят, а это, возможно, самое страшное наказание, которое изобрел человек... Агнес жива даже в смерти, но ее сестры мертвы по жизни. Чисто технически, и без того насыщенный визуальный ряд с величественной, архаичной, роскошной обстановкой родового поместья усиливается невероятной колористикой. Фоном картине служит давящий на психику, властительный красно-белый цвет, который, приводит как сестер, так и зрителей в еще большее смятение, почти граничащее с безумием и откровением. Каждая вещь в кадре, словно тихо и медленно умирает под оглушительное тиканье фамильных часов, отмеряющих приближение вечности. Также совсем не случайно Бергман переносит время действия на рубеж XIX-XX веков. В истории, оно носит печать особенного, болезненного и этапного для всего мира, перехода от наивного, искреннего, хоть и издыхающего в муках, романтизма (символизируемого Шопеном и Анной) к холодному, строгому, прагматическому рационализму, полному омертвению чувств (сестры). Вкупе, фильм получился мрачным. Очень. Единственная сцена, где обстановка слегка разряжается (природной нежностью зелени) - последняя по порядку. В ней нам показывают счастливые воспоминания Агнес о прогулке в саду со своими «добрыми, хорошими сестрами», записанные в ее дневник. Эпизод выражает отношение Бергмана к творчеству и памяти как спасению от смерти и единственному, что останется после нас. Вот, у него и получается картина, перешагнувшая художественные рамки и вступившая в область экзистенциального, личностного бытия зрителя. Поэтому маниакально шептать о ее гениальности или громогласно кричать ей панегирики как-то неуместно. Не мы выбираем подобные фильмы, а они выбирают нас. (shnur777)